Иезекииль и видение Божьей славы.

Кто не пытался представить себе масштабность картины представшей перед взором пророка Иезекииля? Здесь уже как кому позволяет воображение. Однако более глубокое исследование слов и речевых оборотов, которые использовал пророк, помогает нам увидеть картину более детально.

Представляю вашему вниманию выдержку из "The Bible Knowledge Commentary" с комментарием к 1-й главе книги пророка Иезекииля.

О четырех небесных существах     

Иезекииль 1:4. Видение начинается для Иезекии­ля с явления природы (как бы бури, иду­щей от севера), которое, однако, имело характер необычайный, сверхъестествен­ный, на что более всего указывает какой- то особенный клубящийся огонь. Обра­зы, к которым прибегает пророк, на­столько трудно „вместить” человеческо­му сознанию, что вполне естественной представляется некоторая неадекват­ность их при передаче на разных языках. Так, в Септуагинте – образ „огня из молний” (а не „клубящегося огня”), пони­маемого, очевидно, как молнии, непрес­танно вспыхивавшие. Переводчики на ру­сский язык, вслед за Вульгатой, предпо­чли (на основании не только лингвисти­ческих, но и логических соображений) образ „клубящегося огня”: в их предста­влении этот огонь свертывался, завивал­ся, возможно, „пробирался” по всему об­лаку, либо возникал то тут, то там. При этом, однако, они сознают, что стоящее в евр. тексте слово лаках в приложении к огню означает лишь то, что огонь этот все пожирал на своем пути, был в сущ­ности той же огненной рекой, что в видении Даниила текла перед престолом Божиим. То есть и ветер, и облако, и огонь, которые предстали перед взором Иезекииля, не были привычными нам явлениями природы: возникая от сошест­вия Бога в околоземные сферы, они были признаками богоявления; по характеру огня как одного из этих признаков (фра­зой и сияние вокруг него пророк хотел, вероятно, подчеркнуть неземную силу его и яркость) Бога называют „огонь поядающий”. Другим „признаком” явля­лось уже хорошо знакомое нам „великое облако”: „сходя” в материальный мир, Бог закрывал им Себя от тех, кому яв­лялся. Да и „бурный ветер” (третий „при­знак”) не был просто бурным – не слу­чайно, видимо, в Септуагинте евр. руах переведено было не как „ветер”, а как „дух”.

Иезекииль 1:5-9. Крайне трудно не только пере­вести с еврейского, но и понять таин­ственный смысл первой фразы 5-го стиха, которая разными переводчиками переда­ется по-разному. А из средины его пра­вильнее, видимо, читать как „А из сере­дины всего (что видел пророк)...” При сопоставлении с другими стихами, в ча­стности, с 1:27, приходят, посредством весьма сложного лингвистического ана­лиза, и к тому выводу, что этот свет пламени „из средины”, это средоточие всего видевшегося Иезекиилю, имело как бы подобие какого-то сверкающего и ис­крящегося тела в окружающих его свете и огне, из которых оно ярко выделялось. Некоторые толкователи делают весьма осторожное предположение, что так пророк пытался сказать о сиянии образа Ягве. Только Иезекииль употребляет загадочное слово хашмал, причем употребляет его лишь в трех случаях – здесь и в 1:27, и в 8:2 (в 1:27 переведено как „пылающий металл”, а в 8:2 — как „сияние”), возможно, с его помощью пророк хотел выразить непредставимость во всем блеске ее славы Божией.

Четыре животных (лучше „живых существа”), о подобии которых говорится далее, в главе 10 названы херувимами (высокий „ангельский чин”); херувимы имеют особый доступ к Богу, ибо являются теми, кто несут Его космическую колесницу (она же трон Господень). Некоторые полагают, что Иезекииль описывает здесь духов стихий, образующие упомянутую небесную колесницу, или ковчег (называемый в древнееврейском Меркабу). Описание херувимов, вылитых из золота, которые украшали собой ковчег завета, находим в Исх. 25:17-22; Чис. 7:89. Господь восседал (как сказано Им было Моисею) „посреди двух херувимов” (см. также 1 Цар. 4:4; 2 Цар. 6:2. Ис. 37:16). Поскольку земная скиния и храм представляли собой образ „небесных реалий” (см. Евр. 8:5), не приходится сомневаться, что они – то и были явлены Иезекиилю в его видении. Он видел херувимов, как бы сотканных из пламени, ни на мгновение не остающимися в покое; их движения были столь неуловимы, что передать их в привычных человеческих понятиях было пророку крайне трудно.

О „подобии” четырех живых существ и их „лиц” (ст. 10) Иезекииль говорит, может быть, потому, что, окутанные облаком, в открывшейся ему игре стихий, они не всегда четко выступали перед ним но лишь при вспышках огня, окружавшего херувимов. Тут может, однако, содержаться и та мысль, что если лицо Бога человеку нельзя увидеть ни при каких условиях, то и лицо херувима, как ближайшего к Богу существа, не может быть явлено ему со всей ясностью. И все-таки облик херувимов напомнил Иезекиилю облик человеческий. Но, конечно, он только напоминал его. Ибо каждое из небесных существ имело по четыре лица и имело крылья. И сверкающие ступни ног, похожие на ступни (округлые копыта) тельца. Пророк, однако, констатирует, что под крыльями у херувимов были... руки человеческие (ст. 8; некоторые богословы видят в этой „детали” указание на способность херувимов к деятельности, подобной человеческой).

Из дальнейшего объяснения Иезекииля следует, что четыре херувима „функ­ционировали” как единый „организм” (ст. 9). В ст. 9 (и затем в ст. 11) русский перевод относительно „соприкосновения крыльев” херувимов не вполне точен: та мысль, что простертые вверх два крыла каждого из них соприкасались с таковыми у другого, как бы соединяясь квадрат. Имея по четыре лица (по од­ному на каждой стороне головы) и обра­зуя „живой квадрат”, херувимы способны были двигаться в любом направлении неизменно прямо и, не поворачиваясь ни в ту ни в другую сторону, менять направление своего движения. Если способность херувимов одновременно смотреть во все стороны напоминает о всевиденьи Божием, то возможность для них неустанно двигаться, не поворачиваясь, в любую сторону как бы свидетельствует об их „власти” над пространством, напо­миная о Божией вездесущности.

Любопытную мысль по поводу неизменного движения херувимов вперед высказал в свое время бл. Иероним. Он видел в этом свидетельство того, что духовные силы, представленные херуви­мами, никогда не побеждаются, не отступают, но знают лишь движение вперед, к поставленной цели.

Иезекииль 1:10. Иезекииль дает более подробное описание херувимов (ст. 10-14). Прежде всего их лиц. Из англ. текста следует, что на передней стороне головы каждого из них было лице человека, с правой сторо­ны – лице льва, с левой – тельца и позади, очевидно, лице орла. По мнению некоторых толкователей, лица херуви­мов символизировали их интеллект (че­ловек), силу (лев), крепость и одновре­менно кротость (телец) и, наконец, стре­мительность (орел). Но, может быть, правильнее видеть в этих „лицах” отра­жение высших форм Божьего творения. Не случаен порядок перечисления их Иезекиилем: человек как вершина творения, затем лев – „царь” животного мира, телец как самый сильный представитель животных, прирученных („одомашнен­ных”) человеком и, наконец, орел – как бы главенствующий среди птиц поднебесных.

Иезекииль 1:11. Правильнее, по-видимому, читать первую фразу в стихе 11 (до союза „но”) так, как передана она в англ. текстах Библии: „таковы были лица их, и крылья их были простерты вверх”. Подразуме­вается, по два крыла, которые (как указы­валось уже в толковании на ст. 9) сопри­касались не „одно к другому”, а к кры­льям „соседнего” херувима с каждой из сторон, образуя большое „замкнутое пространство” (с херувимами „по уг­лам”). Двумя другими крыльями небе­сные существа покрывали тела свои. Как полагают богословы, по причине посто­янного пребывания своего в священном присутствии Бога (ср. с Ис. 6:1-3).

Иезекииль 1:12-14. В ст. 12, как и в ст. 9, пророк (придавая этому, видимо, особое значе­ние) говорит о том, что при движении своем херувимы не оборачивались. Та же мысль выражена и в первой фразе стиха 12. В каждый данный момент они двига­лись в том направлении, в каком пове­левал им дух (Божий).

Угли и лампады в ст. 13, видимо, имели „двоякую” функцию: Иезекииль уподоблял им херувимов, чтобы дать представление об их огненном цвете, и одновременно они наполняли собой (в видении пророка) то замкнутое простра­нство, которое образовано было смыка­ющимися крыльями херувимов. По мне­нию некоторых, угли и лампады высту­пают здесь как образы богослужения (уг­ли жертвенника всесожжения, лампады перед престолом Божиим). Лампады, символизирующие непрестанное духов­ное горение перед Богом... Все эти „огне­нные элементы”, находившиеся в беспре­рывном движении, сливались для проро­ка в одну массу огня, испускавшего осо­бое сияние (можно предположить, тихое и благостное) и одновременно „взрывав­шегося” молниями.

Крайне сложные лингвистические и богословские изыскания предпринима­лись в веках исследователями книги Иезе­кииля для понимания стиха 14, в кото­ром, вопреки, казалось бы, сказанному в ст. 9 и 12, возникает мысль о движении херувимов не только вперед, но и... назад (туда и сюда); причем движение это упо­добляется тут зигзагообразному движе­нию молнии. Не имея возможности вда­ваться во все детали этих исследований, скажем лишь в общих чертах о выводе: движения херувимов, по-видимому, по­добны были движению света – в том смысле, что свет всегда возвращается к своему источнику. Представим себе мол­нии, „разбегающиеся” в разные стороны и возвращающиеся назад, предлагал в этой связи бл. Иероним. А в Таргуме этот стих толкуется в том смысле, что „созда­ния (те), когда посылались для испол­нения воли своего Господа, Который по­местил величие Свое на высоте над ними, то во мгновение ока... обходили... все­ленную, и возвращались... быстрые, как молнии”. Таким образом херувимы мо­гли двигаться в любом направлении, „не отрываясь” от престола Божьего, но и не увлекая его за собою, т.е. они могли, помимо общего движения с космической „колесницей”, иметь и свое собственное, двигаться одновременно и с ней и в своем направлении.

Колеса 

Иезекииль видит по одному колесу подле каждого из херувимов. Вначале он описывает их в общих чертах (ст. 15-18), а затем говорит о „взаимосвязанности” хе­рувимов и колес (ст. 16-21).

 

Иезекииль 1:15-18. То, что колеса двигались по земле, подтверждается стихом 19, где сказано, что временами они „поднима­лись от земли”. То есть здесь подчеркива­ется та мысль, что в видении, данном Иезекиилю, Бог сходит на землю и дви­жется по ней, а не над нею. Это обстоя­тельство, возможно, символизируется и самым образом колес, являющихся, как известно, средством передвижения по зе­мле. Предназначенные для перемещения престола Божьего, они, как и в видении Даниила (Дан. 7:9), вещественно с ним связаны не были, находясь подле каж­дого из херувимов, которые в данном случае сами были „колесницей”. Весьма трудно понять, каким образом одно ко­лесо могло в одно и то же время нахо­диться перед четырьмя лицами каждого из небесных созданий; нам не остается ничего иного, как допустить, что в виде­нии, феномене духовном, не действуют известные нам законы пространства и времени.

Под „топазом” в ст. 16, скорее всего, надо понимать хризолит, камень золо­тистого цвета, которому соответствуют цвет и тона огненной стихии, бушева­вшей между колесами. По виду колеса не отличались друг от друга, как и херувимы. Примечательно, что в каждом колесе на­ходилось другое; по-видимому, они были расположены перпендикулярно друг по отношению к другу. Таким образом, они, как и херувимы, могли в одно и то же время двигаться в направлении всех четырех сторон света. Тут, вероятно, мысль о вездесущности Божией. Намерено, рефреном, повторяется, что, подобно херувимам, колеса во время шествия их оборачивались (ст. 17), т. е. эта особенность движения была присуща всему космическому явлению, которое наблюдал Иезекииль.

Пророк говорит о страшных на вид высоких ободьях колес, которые полны были глаз. То есть колеса были одушевлены, они смотрели и видели, они сознавали, в каком направлении „шли”. Можно сказать, „глазами колес” смотрел на землю, шествуя по ней, Сам Бог. Правомочно усматривать тут символ всевидения Божьего (ср. с 2 Пар. 16:9; Прит. 15:3). Воистину вселенская колесница Ягве, находящаяся в непрестанном движении предстала очам ясновидца как образ души мироздания, в которой слиты все его силы и начала всего существующего и нем; в каких-то главных своих чертах все это, при сильном космическом шуме (ст. 24), проступало перед Иезекиилем в стихии огня и света: лики человека, животных и птиц, руки, крылья и глаза...

Иезекииль 1:19-21. Дважды повторяется тут фраза ибо дух животных был в колесах (ст. 20 и 21). Она, вероятно, свидетельствует о неразрывной, хоть и таинственной, связи (вещественно, повторим, в видении Иезекииля никак не подтверждаемой) ме­жду херувимами и колесами, образовывавшими Божественную колесницу, которая двигалась во всех направлениях волей Божией и Духом Его.

О своде над головами херувимов

Иезекииль 1:22-24. В ст. 23 „уточняется” положение простертых крыльев херувимов: они как бы образовывали горизонтальную плоскость (по-видимому, что не может не удивлять, не нарушавшуюся при полете) под тем, что Иезекииль называет подобием свода (ст. 22). Кстати, в окончании ст. 22 лучше читать „над крыльями их”. Евр. слово ракиа, переведенное как „свод”, собственно, означает „твердь” (см. Быт. 1:6-7), или небесную твердь, созданную Богом на второй день творения. Однако не „обычное” небо видел Иезекииль над головами (крыльями) херувимов; слово подобие в этом контексте, по всей вероятности, говорит о том, что „твердь”, открывшаяся духовному взору пророка, была несравненно прекраснее того, что открывается нашему физическому взору.

Иезекииль сравнивает ее со сверкающим, как лед (о чем говорит употребленное тут евр. слово Играх), „кристаллом”. Перед керах. заметим, стоит слово, переданное по-русски как  „изумительный”, но, скорее, означа­ющее „страшный”; при сравнении с другими местами Ветхого Завета, где оно употреблено, приходят к выводу, что Иезекииль говорит о благоговейном страхе, и охватившем его при виде „свода”. Обращают на себя внимание характерные для Иезекииля подчеркнутые повторы мысли, которая кажется ему осо­бенно важной. В ст. 23 это мысль о том, что двумя крылами каждый из херувимов покрывал тело свое.

Богоявление поражает своим величи­ем не только зрение, но и слух. В громе древним людям слышался глас Всемогущего. Пророк намекает в ст. 24 на гром и ищет „здесь и там” сравнения, чтобы хоть как-то передать потрясшее его впечатление от космического гула, грохота, шума, возникавших при полете (движе­нии) херувимов.

Видение престола Божия

Иезекииль 1:25-28. При чтении стихов 24 (в окончании его) и 25 возникали текстологические трудности. Возможно прочтение этой части в том смысле, что, повинуясь голосу со свода, херувимы остановились; они опустили крылья, и шум их умолк, слышен был лишь голос. Эта внезапная смена звуков заставила Иезекииля инстинктивно взглянуть вверх, откуда раздался голос. И тогда над сводом он увидел подобие престола... а над ним как бы подобие человека. Надо ли говорить, чей престол он увидел! Непередаваемую кра­соту его Иезекииль старался передать, сравнивая его с камнем сапфиром (точ­нее, с ляпис-лазурью); камень этот изу­мительного голубого цвета, изредка с красными прожилками, с блестящими золотыми точками, по достоинству считается издревле одним из самых красивых камней.

Лицезрея „Сидящего на троне”, Иезекииль переводит взгляд сверху вниз. Но ни херувимов пророк описывает „под­робно”, то все, что он может сказать о Боге, это то, что Он был как бы пыла­ющий металл и вид огня был внутри его и вокруг. Свет и сияние, исходившие от явленного Иезекиилю образа, были столь сильны, что увидеть он смог лишь очертания сидящей фигуры. Поэтому описывая ее, он осторожно подбирает выражения, прибегая к словам „вид” и „как бы”. При более точной передаче текста (стиха 27) возникает впечатление, что светоносность Сидевшего на троне была более сильной и „сложной” в верх­ней его части (от ...чресл его и выше), ибо сияла, как хашмал (см. толкование на ст. 5) и огонь; от ... чресл его и ниже челове­ческим глазам Иезекииля открылось лишь видение „некоего огня”. Но далее пророк говорит о сиянии вокруг него, т. е. что световой образ Божий окружен был сияющей световой сферой (ст. 28) — бо­лее близкого подобия этому явлению чем сияние радуги Иезекииль не находит. К такому же сравнению при описании не­сравненной красоты Божьего престола прибегнет впоследствии и ап. Иоанн (см. Отк. 4:3).

Повторим, что постоянно „оговари­ваясь” относительно подобия тех или иных „элементов” видения тому-то или тому-то, Иезекииль хотел подчеркнуть, что непосредственно, в истинном Его виде, Бога не видел, но лишь в том образе, в каком Бог пожелал явить ему Себя. В противном случае пророк погиб бы (см. Исх. 33:18-23; Иоан. 1:18).